В
свое время, когда все сходили с ума от песен "Наутилуса Помпилиуса",
я представляла автора стихов таким мрачным тощим меланхоликом с суицидальными
задатками. А он оказался крепким сангвиником со здоровым цветом лица. Каким
образом человек такой наружности может писать тексты типа: "Я пытался уйти
от любви,/ Я брал острую бритву и правил себя,/ Я укрылся в подвале, я резал/
Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь…" и так далее? Об этом и о многом
другом мы беседовали с поэтом, переводчиком и издателем Ильей Кормильцевым,
с которым оказались в одном купе по пути не только во Львов, на книжный форум,
но и обратно.
-
Всеми перечисленными вами признаками Белого Пьеро в полной мере обладает автор
музыки Вячеслав Бутусов. Клоуны - самые грустные люди на Земле. И наоборот.
Нет прямой параллели между творчеством и творцом. - Вы поэт, переводчик, модный
издатель. А по профессии?
-
Химик. Точнее, биохимик. - А переводчик с английского
вы тогда с какого боку?
-
Так сложилось. Вообще-то, я окончил английскую школу. - Чтобы было понятно читателям:
не в Англии, а в Свердловске. И что же, она была так хороша, что давала язык
на профессиональном уровне?
-
Тогда я об этом, конечно же, не думал. Но мы росли, читая английские книжки,
слушая рок-н-ролл. Наша школа на 80 процентов была полностью укомплектована
преподавателями английского языка - "шанхайцами". Один из них был
выпускником Кембриджа, еще несколько окончили другие английские колледжи. - Вы имеете в виду волну послевоенной
реэмиграции из Шанхая?
-
Свердловск был одним из десяти городов, где дозволялось селиться "шанхайцам",
притом самым близким к центру. Эти люди оказали огромное влияние на культурное
развитие - не Свердловска, а вот именно Екатеринбурга. Они преподавали и в УрГУ,
и в УПИ, и в архитектурном, и много где еще. Кстати, заведующий кафедрой иностранных
языков УрГУ был в свое время одним из организаторов Новозеландской компартии.
Думаю, многим значительным Екатеринбург обязан "шанхайцам". Хотя и
не им одним. Город был интернациональным, ссылочным. Москва выкидывала туда,
как на помойку, все, что считала непригодным для себя. - А Свердловск жил по принципу:
доброму вору все в пору?
-
Да мы и не могли выбирать. - А почему все-таки химия?
-
Это самая волшебная из всех наук. В ней происходит реальная трансмутация веществ
и субстанций. Фактически химия и поэзия неразрывны. Они связаны между собой
тайными отношениями - через алхимию. С помощью химии можно убить человека, взорвать
здание. И мы этим занимались. - Человеков убивали?!
-
Нет, конечно, но активно занимались взрывным делом. - Так все мальчишки занимаются!
-
Мы занимались в серьезных масштабах. Когда я прочитал описание взрывов в лондонском
метро, то понял: это те бомбы, которые мы делали в середине 70-х. - Не доиграли в детстве, потому
и стали заниматься химией?
-
Это оказалось проще всего: я к тому времени был победителем Всесоюзной олимпиады
по химии, и не нужно было сдавать экзамены. Я поступил в Ленинградский университет,
- уж очень любил Питер, часто туда ездил. Проучившись два года, я приехал на
лето домой и познакомился со своей первой женой. Она училась в Свердловской
консерватории и не хотела никуда переводиться. Пришлось перевестись мне, и заканчивал
я уже УрГУ. - По специальности хоть сколько-то
работали?
-
Три года, в Институте электрохимии Уральского научного центра. - А для души писали стихи?
-
Я их писал еще со школы. - Когда и как поэзия стала
рок-поэзией?
-
Это произошло достаточно случайно. Была компактная среда, и там все этим увлекались.
Существовало четкое представление о том, как должно выглядеть искусство. Мы
высказывали себя доступными способами. Это было круто, подпольно, хаотично.
Привлекало девушек, в конце-то концов. - Уже тогда вы писали для
каких-то определенных групп?
-
Была тусовка, в которой все работали со всеми. Все происходило ситуативно: сегодня
случайно собрались эти, а завтра - те. Была нормальная органическая жизнь, как
в любой творческой коммуне, где никогда нельзя сказать наверняка, кто у кого
чего взял и кто кому чего дал. Сейчас не так: ходишь на работу, там творишь,
а потом приходишь домой, ешь макароны и смотришь телевизор. А тогда все было
слито. - То есть в одном и том же
месте жили, творили и ели макароны?
-
Если вообще ели. Иногда было не до этого. - Вы оказались готовы к той
славе, которая на вас свалилась?
-
Вся наша беда была в том, что мы были провинциалами, выросшими в замкнутой среде,
и оказались абсолютно не готовы к такому объему манипуляций. Вырвавшись наружу,
я полностью переменил свои взгляды. Приехав в Москву, я быстро начал все понимать,
разбираться в противостоянии советского и - условно - антисоветского. - Но ведь то, что вы писали,
будучи в Свердловске, вроде бы тоже находилось вне советского контекста?
-
Напротив, это те, кто нас критиковали, были вне советского контекста. А мы были
очень советскими. Боролись с буржуазностью, со спекулянтами, с бездуховностью,
с ничтожеством… Мы обличали пороки и считали себя нужными нашему государству.
Мы и не заметили, когда все рухнуло, потому что одновременно пришли деньги,
успех. А рок-н-ролл, левый по своим интенциям, был использован в целях буржуазной
революции. Кто поумнее, забеспокоились с самого начала, но мы не успели сказать:
ребята, вас обманули! - То есть готовили перемены
вы, а воспользовались другие?
-
Да никаких перемен мы не готовили! Нас слышали 200 человек, - и этого было достаточно.
Мы думали так всю жизнь и провести младшими научными сотрудниками. Жили в империи
- и бряцали себе на арфе. На наше поколение свалилась непосильная ноша, но мы
еще сумеем отомстить. - Отомстить - слово страшное!
Есть за кого?
-
Очень многие сдались, предали, скуксились. Некоторые вот на кремлевские приемы
ходят… - В начале 90-х вы оказались
в Москве. Каким образом?
-
Как всегда, в результате личных обстоятельств. Приехал в Москву на Новый 1993
год. Свердловск к тому времени стали уничтожать. Был милейший город, где никто
никогда не ездил друг к другу в гости, все ходили пешком. Там, где заправляли
уралмашевские боксеры с расплющенными носами, нам делать было нечего, да и они
к нам не совались. А тут они вдруг стали хозяевами жизни, и из Новых Афин Свердловск
превратился в город бандитов. Начались стрелки-перестрелки, терки-разборки.
И делать там стало нечего, все стали уезжать. - Чем зарабатывали?
-
Десять лет, с 1988 по 1998, мне вообще не нужно было зарабатывать. Кормили песни.
И я жил, как хотел. Год в Англии, год в Чехии… Можно было не задумываться, сколько
ты тратишь на еду, питье, дорогу и так далее. А потом все поехало. Началось
с распада коллектива и закончилось дефолтом. Кстати, распад изнутри был спровоцирован
снаружи. - Трудно представить, как
можно развалить дееспособный коллектив, тем более с такой громкой славой, как
у "Наутилуса Помпилиуса"…
-
В частности, через оккультизм. Это делали те же самые люди, которые интриговали
с Сергеем Курехиным, по среде пересекались с Александром Дугиным и с Пелевиным.
Сатанисты в погонах, которые искали механизмы, с помощью которых можно управлять
молодежью. Все это происходило в Питере, куда как раз переехала вся группа,
кроме меня. - Так вы верите в заговоры?
-
Это не заговор. Я могу предъявить доказательства. Был такой Рокамболь, питерский
художник-авангардист. У него была секта "Ключи дракона", куда он затягивал
самых разных людей, начиная с Каспаряна и Цоя заканчивая Славой Бутусовым. Я
думаю, он и сейчас пользуется спросом… - И вы поняли, что период
"Наутилуса" закончился, и решили заняться переводами?
-
Да нет, я всем занимался параллельно. А вот то, что период "Наутилуса"
закончился, понял по-настоящему только сейчас. - Как вышло, что вас позвали
возглавить серию в издательство "Иностранка"?
-
Ко мне очень хорошо относились некоторые люди, в частности, Леша Михеев - теперь
он новый главный редактор журнала "Иностранная литература". Без них
я бы пропал. Вот и позвали. - Существовали ли какие-то
принципы при отборе произведений - или же вы руководствовались личными симпатиями?
-
На сегодня нет, по-моему, ни одного составителя серии, который бы выдерживал
какие-то принципы. Ни Акунин в "Лекарстве от скуки", ни Керви в "Контркультуре",
ни я - в "За иллюминатором". Издатели все время пытаются что-то вставить,
пристроить. - Теперь вы главный редактор
(или ментальный химик) издательства "Ультра.Культура". Это значит
"сверхкультура"?
-
Нет, по ту сторону культуры. Точный перевод с латыни. Для меня культура, - абсолютно
отрицательное понятие. Это набор символических действий, возбуждающих чувства,
но не призывающих к актам, такой эмоциональный онанизм. В момент, когда из искусства
вынимают жало, оно превращается в развлечение, то есть, становится культурой.
А смысл настоящего искусства в том, что, восприняв его, ты не можешь завтра
жить так, как вчера. Тотальная анархия, доведенная до предела, - это и есть
подлинное содержание любого настоящего искусства. Полная ответственность личности
за свои поступки, ее самодостаточность. - Очевидно, это и есть программа
вашего издательства?
-
Вроде того. Но издательство - это не творческая единица, скорее, портал, осуществляющий
публикацию чужих идей. Мы, может быть, и хотели бы выполнять определенную программу,
но авторы не выдерживают. У нас сложилась та редкая ситуация, когда издатели
авангарднее подавляющего большинства авторов. - А есть книги, которые вам
кажутся удачей издательства?
-
Этого в принципе быть не может. Едва рукопись стала книгой, она уже мысль изреченная
(цитата из Тютчева "Мысль изреченная есть ложь"). Только процесс бывает
живым. А результат - это всегда гроб. - Как вам показался Львов?
-
Я люблю ездить в Восточную Европу. Может быть, потому что мои предки приехали
на Урал горными мастерами из Верхней Саксонии, еще при Екатерине Второй, учить
Россию уму-разуму - наивные люди! Я, кстати, ездил в их родную деревню в Судетах
- там тоже все лежит в разрухе, как и во Львове. А Львов - красивый город. Вот
только население его совершенно не достойно! - А книжный форум?
-
Было очень интересно. Давно наблюдаю за тем, как в постсоветском пространстве
развиваются различные литературные процессы. Я не был на Украине лет десять,
было интересно оказаться здесь после "оранжевой революции". У меня
взяли девять интервью, и в каждом я говорил: не было у вас никакой революции!
Просто шило на мыло поменяли - и все. Вот если бы Майдан не только Януковичу,
но и Ющенке с Тимошенкой сказал: "геть!" и выбрал в президенты кого-то
из народа, то это была бы революция. А так это была постмодернистская инсценировка
- такая "симуляция". - Ну а новая украинская литература
- она есть, или это тоже симулякр?
-
Конечно, есть. Всегда и везде люди рождаются, страдают, думают - и пишут.
